58.
Помилосердствуй, Пантеонушко!

В том смысле, — будь человеколюбче и сострадатель. Ведь все под боком ходим, и ты это уясни как пить дай.

Ты же ведь там у себя какую гестапу устроил, а? Там ведь у тебя всё трепещет твоего грозового взгляда и резких мановений конечностей рук! Вот, — мышка, которая погрызла твои тапочки для старинных танцев. Казалось, не потанцуй месяц-другой, накопишь, другие купишь или так где добудешь. Нет, ты этую мышку подлостью, то есть сыром заманил в пещёру, и пленил, дико хохоча. И вот волочёшь её за лапу к гильотинке махонькой, что у тебя под кроватью смертной сталью блещет. Вот вершишь суд скорый и неправый, даже жена тебе лепечет: Почто, дескать, тварюшку безвинную губишь? — а ты, дикими очами крутя, уже в барабаны стучишь как на плацу, а ногою пальцем уже приводишь в исполнение гильотинку свою. Море крови, вопли жены, которой полы мыть после, последний вдох жертвы.

Или вот кошка твоя нарушила твой фашисский режим и вышла без дозволения из дому поговорить с соседними котами про тенденции в ихнем кошкином царстве. И вот, поговорившая, возвращается, вся в эмоции, и как ты её встретишь? Самое ласковое, что блядь скажешь, а дальше вообще дикий мат. Посадишь её на цепку, а на другом конце подвесишь пудовую гирьку, «чтобы не шляла своё тело где не надо». Кошка теперь по дому еле бегает, ей на диванчик теперь взобраться очень трудно, нога, к которой гирька, совсем уже отвинчивается и удлинилась чрезвычайно. А сама гирька все сервизы тебе уже пококала и пол нацарапала. Жена уже тазик слёзок насобирала, увещевает тебя, как может, то есть «ты мне лутше гирьку подвесь, а то и две, коли твоё таковое болезненное удовольствие». А ты? Как сатрап. То есть сунул жопу в кресло и говоришь: «Поделом сучке чтобы порядок знала и умела. Наш харч трескает, а чуть что — по другим мужикам ходит, только её и видно».

Или вот та же жена твоя зело сердобольная (с неё бы тебе примерку брать, гудок ты от задницы! А ты заместо этого?). Видишь ли, пяток она тебе не почесала на ночь и не спела сонных частушек собственного написания! И вот ты разъярён, как лев или там кобра, и заставляешь всю ночь её чесать все стенки по дому и петь горловыми воплями, в коих ты преуспел, и того же требуешь ото близкого и родного человека, что само по себе говорит о тебе, как о прощелыге и неясыти. Мало того! Ещё утром чтобы делала физзарядку до обеда, — это каково?!

Завёл какой-то там талмуд, видишь ли, в который все женины грехи пишешь, меры пресечения и графку «приведено в исполнение», а там одни крестики торчат! Униформу ей сшил в полоску, утренние и вечерние поверки проводишь, зверка ты неуёмная. Она ж у тебя как узник совести, матрёна-мудрёна! Или вот сосед мимо заборчика прошёл, и шляпку не снял, в пояс, видишь ли, тебе не поклонился, — ты тут же через заборчик прыг и ну его охаживать что под руку! Это что ж? Это как, а?

Ты же должен как бы понять, что все мы одним жиром мазаны, все мы как бы животные и человечики. Так что надо уметь христьянское милосердие, надо быть как самаритянин, то есть увидел какого мужика во прахе валяющего плоть свою, подмогни, дай ему на ногу привстать, может, поскочет куда ему надо, а тебе великое благо.

Той же мыши ты бы зделал конуру во дворе, пускай сторожит твой покой и грызёт этот злощастный тапок, — ей до старости и хватит, век мыший краток до безумия. Кошке своей приведи пышного мущину котячьего вида, чтобы они говорили друг с другом не в свинарнике каком антисанитарном, а у тебя в спецальном ящике для переговоров. Сломай и выкинь весь свой инвентарь для привидений в исполнение, то есть гильотинку, дыбицу, виселичку с дыркою в полу чтобы проваливаться в последний путь, испанские сапожки и нюрнбергскую девку, чтоб ей было накладно.

Жене зделай полную свободу, пусть бегает, где хочет, и делает, как хочет, прочти ей декларацию прав для человечика и гражданина. А пятку сам себе чеши хоть всю ноченьку напролёт, торвемадка ты гадкий. Соседу лечение отплати, ведь кто виноват в его спинномозговой грыже и переломке основания черепа? Ты и есть.

И вот коли ты этими самыми принципами заживёшь, тебя через годик уже не узнать будет, — таков ты станешь гуманист и печальник за род людской. Тебя и НАВЕРХУ приметят, посадят в огромадный кабинетище, где табличка будет: «Пантеон Забутов, заглавный печальник и защитник при президенте». Вот, приведут к тебе какого низверга-убийца Щекотиллу, все руки по пояс в крови. А ты на него печальным оком взглянешь, поговоришь по ушам, и печатку на бумажке оттеснишь: «Казнить нельзя помиловать». Тут же на трибунке народец сидит, как они все завоют, захлопочут ручками своими проворными: «Заступничек! Филантроп! Св. Тереза в мужском отличье!» А из потайного кабинетика выйдет САМ, тоже весь в слёзках и сопельках, и скажет срывающимся юношеским контральто: «А я иного от эдакой глыбины, от такого человечищи и не ожидал», — и самую настоящую золотую медальку тебе вешает на какое есть свободное место на твоей палой груди.

Вот ведь Пантеон какое тебя ожидает, ежели лютость свою ты употребишь не на кошек с мышками, а на борьбу со своей же лютостью и непримиримостью. И все блага не замедлят, я это тебе не просто так говорю, а с нажимкою, с лукавою хитростью, с тем, чтоб зёрнышко добродетели пало на твою унавоженную почву и тем самым проросло к радости присутствующих. Vale.

Гвардейко-самонадейко.



Оглавление
© Гвардей Цытыла



Поделись поучением!