50.
Ты глянь в окно, Пантеон, ты глянь только — не идёт ли Гвардеюшко?

В том смысле, я не иду ли? И так каждый раз, как в окошко глянуть решишься. А можно и вовсе под вечерок сесть на кабуретку с платочком слёзным, да и зыркать в надвигающую мглу с тревогою и надеждою зыбкой, дескать, где он там, что с ним?

Может сошёл он с чайничком за кипятком на полустаночке каком полудиком, скажем, Астапово, а паровоз как двинет, как зарычит, как понесёт его, а Гвардей как ёкнет, ой, дескать, чего же мне и как теперь? Там ведь и денежки, и баулы, и гостинцы, и проводницы, и люди разные, — всё, всё уехало по проклятой чугунке, блядины покемоны! Почешется он неумело, да и не в тех местах, где следовало бы, да и поскачет кривой дорожкою, обоссаными путями железными с чайничком за спиною, куда-нибудь на запад, горестно спотыкаясь, икая и каясь… Ою ли, дойдёт ли?

Вот ножку приподвывихнул, вот костылёк себе из палочки суковатой соорудил, вот снова скачет по полям да подлесочкам, по логам да урочищам, и даже зайцы безобидныя, и те на него бросаются, откусить чего хотят или просто так попугать, — вот каков жалостный вид имеет Гвардеюшко: весь в коростах, в рванье каком-то с пугала, на единственной ноге — кусок покрышки от жигулей, верёвочкою перевязаный, в глазках слёзьих немой укор, и твердит он лишь слово одно: «Лимпопо, Лимпопо, Лимпопо!» (?)

А, может, лежит уже где под откосом с переквашеным личиком, а вокруг кружит уже стадо грифов секретности, наблюдая и нюхая, когда подтухнет и до кондиции дойдёт твой любезный дружок и поучитель? Ветерок чешет ему вихры, муравейко в ноздрю залез, только не чихнёт он уже, не вскочит, как прежде, не станет костыльком своим птичке угрожать, да и песню разудалую затянет вряд ли, — так что, — на тебе, муравейко! На тебе, птичка божия!…

То ли к злым людям попал, и вот уже главарь ихний, свирепый Безбрюк, точит уже свою преступную железяку, дабы угрозами и резьбой по телу выведать у него план твоих, Пантеон, покоев, и где сундуки с добром стоят, и каков секретный код индивидуального биотуалета, что в алькове, за занавесочкою, на коей изображён худой, как смерть, Уинстон Черчилль. Однако стоек Гвардей, хотя чело его бито уже не раз перчаткою лайкровой, а мощное обнажённое тулово всё уже изъязвлено раными рванами. «Nein!..» — шепчет он, — «Kennst du das land, wo die zitronen blühen?*» Вот так сидишь себе, Пантеонушко, бельма свои из окошка кажешь, в грудь кулачком тыкаешь, слёзную тряпочку в руках жамкаешь, губою шлёпаешь: «Сгубили голубя, сгубили надёжу нашу…»

А не знаешь того, что я, живой и обстоятельный, уже поспешаю, уже здесь я, только что за деревцем встал и наблюдаю, как ты из окошка убиваешься. Мне же это очень волнительно, я ж оттого даже молча заикаться стал, а в поджилке прямо-таки трясёт от неизбывных чувств.

И вот глянь-ко только, как я из-за груши выйду, весь в сибирских петухах, на одном боку — вымпел «Лучшему кухонному комбайнеру», на другом — «Чемпион игры в бисер среди томских татар», над головою транспарант — «Стрелец! Востри целкость глаз и нетряскость рук!» То-то ты как взовьёшься, как взвоешь, как тебя проймёт! — «Эльхантьевна, Эльхантьевна, Учитель приехал, — с большою буквою!» — и вот уже жена твоя на стол ставит доску для игры в го, уже колечко в нос вставила, уже зеркала протирает аммиаком домашнего приготовления, уже куклю свою Барби в галошики обула, то есть сама не поймёт, что делает, голова кругом то есть, а всё приятно, суета.

Вот уже сосед ломится с букетом мухоловок, вот уже дополнительная электричка прямо у твоего дома остановилась, и оттуда народ валит, то есть неподдельный триумф. В домике твоём сразу как-то устроится сама собою конференцийка махонькая, то есть зачнут у Гвардеюшки спрашивать-перерасспрашивать, как дальше жить, каковы ориентиры и прогнозности, про эвтаназию и аборты, про Марс и Венеру. А он, то есть я, важно так об стул сядет, закурит небрежно, но со вкусом свёрнутую самокурку, и будет слова говорить про это самое. Привезу я, кстати говоря, белочку говорящую, которая тоже многие вопросы сможет рассказать и показать, как. Привезу дудочку волшебную, ну, ты знаешь её, — чтобы паразитов из организма извести: достатошно пару минут на дудочке поиграть в непосредственной близости от места исхода, то есть жопного отсека, и все паразиты как не бывало вовсе. Привезу всеобщую схему чеченских подземных ходов, — ну, это я президенту в подарки положу. Тебе привезу укулеле, из скорлупок кедровых орешков слепленную, чтобы ты играл в неё и мне спасибо чтобы. Жене твоей, Эльхантьевне, привезу тапочки из шкурок натурального тапочного зверя. Сосед перебьётся мойвою холодного кипячения ровно два кило, ну, ты всё равно ему скажи, он и тому рад будет.

Таковые наши всеобщие перспективности, таковой наш план. Так что не крутись башкою, не кручинь череп свой, Пантеонушко, жив я и упорен покашто в этом, чего и вам там всем которые желаю.

Гвардейко-чудодейко.

* «Знаешь ли ты край, где цветут лимоны?» — Гёте, «Годы учения Вильгельма Мейстера»



Оглавление
© Гвардей Цытыла



Поделись поучением!