48.
Не езди в поездах, Пантеон, не надо тебе!

Не то, чтобы это вредно было, но опасно чрезвычайностью. Я сам ездил, я знаю как.

Во-первых, трясьба. Трясёт всю дорогу на стыках так, что стыдно сказать, — все валятся по ночам со своих полочек и лежат прямо вповалку. Бывало, ночью идёшь по вагончику, — а все на полу лежат и храпят как-то с сожалением: дескать, вот, трясьба, упали, лежим, спим, и это ли нам обещало родное МПС? Нам МПС обещало, что будем на полочках лежать, простынками обёрнутые, как мумиё, а тут такое несоответствие замыслов и реалий! Потому упали и лежим, коли именно так расположена к нам природа вещей, или universum.

Или вот проводницы. Их ведь тоже трясёт и падают, им нехорошо, и потому они злые, они хочут, чтобы всем остальным ещё хуже стало. То есть ты только на полочку тело положил, а они тут как тут: чаю не желаете ли? — а в глазах тоска, дескать, чего тебе, попей уж! Ладно, выпил ты ихнего гадкого чая из бумазейного пакетика, похрумкал заменителем сладостным, всё, пора и честь отдать, нет, они опять лезут что есть сил: ну, выпей чайку, чего тебе стоит? Ладно, выпил ещё, похрумкал, только лавочку под себя прижал, только первый сон начал сам себе в мозгу показывать, — ан нет, вдругорядь чаю несут, и так далее. Эдак за вечер — за ночь стакашек сорок хлобыстнёшь, а утром — глядь, а ведь весь мокрый лежишь, и простынь твоя вся в чайных разводах… Стыдно, ой как стыдно, а они, проводницы то есть, тут как тут — хахаха, обоссался, пузырёк что ли не держит, знать, у него детские страхи, что его кастрируют, это всё по Фрейду, мы-то знаем, учёные! Ну, конечно, позор дикий, и вот идёшь в тамбур простынь сушить, высовываясь из вагона и махая на полном ходу набрякшей тканью.

Это ладно ещё, стерпеть можно, а каково соседи? То есть те совершенно случайные сволочи, которые с тобой в одном закутке едут? Вот один рядом присядет и начнёт жрать колбасу несвежую, и шкурку облизывать чуть ли не твоим языком. Потом, конешно, нажрётся, рыгнёт и станет тебе рассказы разговаривать, что, дескать, ежели он сильно волнуется, у него между пальцев ног сильно и вонюче пахнет. И ведь продемонстрирует, гнида такая! Тут же старушка ветхая достанет из своего сумчатого яйца варёные, и станет, губами чавкая, их обо твой черепок колоть и обо внуке своём непутёвом речь держать. Дескать, совсем от рук откололся, парень-то талантливый, но всё больше по кладбищам шастает, видно, тамошний дух и настроения очень пришлись ему по вкусу. А другой внучок — ничего, только помер не ко времени. Видать, судьба его таковая, коли шёл по улице, напоролся на вилы, да и помер. Того, с вилами, даже не посадили, потому как внучок успел-таки ему башку проломить, то есть месть подоспела вовремя.

Ладно, и с этим можно что-то совладать. Но вот сортир. Это у них комнатка такая, с дыркою в полу, и вот тебе однажды захочется, как мужчине, посидеть. Вот, казалось бы, ты только-только начал сидеть и краснеть лицом, как тут же всё разом на тебя: трясьба, — ох, не усидеть, и вот падаешь из стороны в сторону, только и успеваешь, что башку стукать об стенку, и тут же в дверцу стук: Чаю бы выпил, что ли? — это проводницы знать припёрлись и ключом шерудят. Немного погодя сосед с пальцами, — говорит, что-то я разволновался, дай мне, я уж теперь их досконально пронюхаю и определюсь со своею жизнью.

Вот и плюнешь ты тогда на всех, скажешь, уж лутше под себя делать, чем так насиловать природу. Пойдёшь опять к своей старушке с яйцами, а по пути тебя какой-то глухонемой (или глухонетвой, чи шо?) зацепит и знаками даст понять, что очень хочет тебе продать полипорнографическую продукцию, и ведь ты, мекалка муслиновая, от сортира очумевший, приобретёшь-таки у него какую-то брошурку про зодиак и массу голых баб в неприятных позах с заманчивыми оскалами зуб. А тут к тебе по пути другой подскачет, — говорит, хочу сыграть именно с тобою либо картами, либо шахматами, либо ещё что сыграем, хоть в крестики, только за деньги, а то скушно просто так кататься. А в глазах его, ежели приглядеться, увидишь ты алчный огонёк, от которого у тебя станет нехорошо свербить в нутре. То есть это самый катала и есть, ты это пойми и от него отбейся либо газеткой, либо чур-чур крикни погромче и крестиком пальцы зделай, — он тогда сникнет, занюнит и извинится, ежели по-русски умеет и ежели не глухонемой.

Об том я тебе и говорю, чтобы не ездил в поездах, ведь я всё не услежу, не перечислю, а ты как дитя малое, только дай тебе куда палец сунуть, хотя бы в тот же поезд, к примеру, раз, — и нету пальца, а ответственность опять же на меня, я опять же тебе новый палец пришивай, что ли? А где я тебя напасуся пальцев? Не езди в поездах, я тебе самое страшное не рассказал, — про железные дорожные кружения, а это вообще страх, так что не езди в поездах! Я тебя очень требую чтобы не ездил.

Гвардейко-подвзбздейко.



Оглавление
© Гвардей Цытыла



Поделись поучением!