47.
Твори добро, Пантеон, и тебе всё это прирастёт!

Вот тут о тебе пишут, что совсем озверел, озлобился, камнями кидаешь, забор кому-то отломил, со старушки среди бела дня пальтишку снял и её же плясать заставил, будто ей письмо пришло. Пишут, что к тебе уже на странной козе не подъехать, всё фыркаешь и даёшь понять своё негативное отношение. Пишут, что вид имеешь грозный, с агрессиею. И ежели дальше так, что станет? Получается, я всё время зря тебе стараюсь ум за разум завести? И ты, пушкиноподобный, моими письмами-поучениями «грешную дыру… хоть и морщишься, но трёшь»? То есть я тебе как бы подтирку за три рубля листок регулярно высылаю, что ли? Не дороговато ли, Крёз ты наш подмосковный? Ой, не гневи Гогу, не бери греха на душу, а исправь свой искосок!

И вот как.

Зделай себе во садочке наблюдательную вышку с лествицею, обрети стеклянистый монокль-бинокль, сиди там и жди кому какая беда стукнет и с какой стороны. Туда и поспешай.

Вот увидал наркомана нехорошего, дурно воняющего: видать, пошёл сдавать пустые шприцы. Ты же как раньше? «Улюлю! Наркоша! Торчок! Ату! Иди отовсюдова!» Ну, плевки и понос, конешно. А теперь как надо? В дом заведи, личико ему умой, под системку положь, чтобы ему внутрь бежали глюкозы, разные там витаминки-аскорбинки и прочие покойные вещества. А сам рядом сядь, почитай ему либо Коран-Библию, а то и просто по головке погладь и толкуй, что вот ежели бы он со своих противных иголок слез, ты б его жить у себя заставил навеки. Риску никакого, — всё одно, блистая диким оком, ускачет тот на свои иголки, тебе же достанутся хорошие переживания и светлые слёзки, то есть тебе станет приторно.

Но нечего стояком стоять на достигнутом, ты по новому на вышку лезь, ведь горя-то на земле лишь чуть умалилось, а это не результат, а так, чих башкирский.

Вот, глянешь в свой монокль, а там у тебя идёт ободранный малец вида совсем бесхозного, то есть беспризор как таковой. Идёт творить воровские безделки для самоокупаемости и пищевого довольства. Ты опять с вышки прыг, и за ним вскачь. Домой привёл, личико умой, вошь выведи ему на чистую воду, пусть топнет, падла. Дай ему своих трусов, маек, кофточек, порток чистых. Ты ещё наживёшь, а ему надо так чтобы. Потом зделай ему моральку, дескать, учиться надо. Почитай ему «Филиппок» графа Толстого, Борхеса, Бродского, Монтеня, меня. Он, конешно, затоскует, приморится и начнёт стучать носом, а ты его бережно донеси в дальний покой, в альков уложи и сыграй в гитарку ему что-нибудь Pat Metheny's, эдакое печально-благонравное, но с надеждою чтобы.

А сам снова на вышку, уж не обессудь, такова твоя планида. Увидал, что кто-то кого-то насиловать предвосхищает, ты сразу туда же: нет, дескать, не надо, уж лучше меня! Может, так и предотвратишь. А может, после насильник так с плачем тебе скажет: «Мне теперь стало очень стыдно, но былого не вернуть. Только во искупление грехов своих теперь и я хочу, чтобы кто-нибудь и меня тоже». То есть чистой воды катарсис.

Вот, пошатываясь, ты снова на вышку лезешь, а вечерняя зорька только заниматься задумала. Только ты закладочку вынул из книжечки заветной «Цветочки святого Франциска Ассизского», только внимать стал премудростям тебе недоступным (пока), глядь, снова over all:

твоя же личная жена идёт согбенная под спудом целого мешка свёклы и иных корнеплодов, по челу ея пот струится, из уст сахарных слышатся вопли безотрадные, и в целом кажется что не по ней эта кладь. Ты опять же прыг, дай, дескать, донесу, чего уж там, не чужие всёж-таки. И несёшь, причём с каждым шагом ноша твоя кажется всё легче и легче, то есть ты вконец понял, что дела добрые тебе же в конечном счёте возвратку творят!

Вот, придёшь домой, ношу на пол, жену приободрил, водички ей плеснул, а то и вовсе личико умой, и начинай чистить свёклу, да не один: сначала наркоман присовокупится, ножичком малым блистая, потом мальчонка в портках не по росту, заспанный, из дальних покоев появится и начнёт требовать тесака, потом уж и старушки, и инвалиды, и собачка, которой ты когда-то ножку вправил назад, и уголовный авторитет, которому ты не иначе, как вчера, указал путь добродетели, и насильник, хвастающийся тем, что только что самооскопился, и целая делегация прокажённых с колокольчиками, — ну то есть вечеринка ласковой братской любви, или «агапе». Тут-то ты и прозреешь, прыгалка кнопочная, что жил до этого, как скот в хлеву, а теперь начнётся у тебя жизнь, как у доктора Дулиттла, то есть по нашему Айболита. Не об этом ли тебе сон был намедни, греководник? То-то.

Гвардейка — самоклейка.



Оглавление
© Гвардей Цытыла



Поделись поучением!