43.
Ты сделай себе в правило вести дневников, и это будет весьма всем полезно.


То есть вот проснулся ты, иначе говоря, обычное похмельное невеселье: во рту лежит гадкая сопля, хребёт трескается, в глазу летают зелёные мухи и ложут свои личинки куда провиденье покажет. И это бы беда, так нет, — то главное, что ты совсем не воображаешь, как ты голый лежишь ногою под диван и откуда у тебя по всему пространству кожицы записаны губною помадою яркие словечки, как то «депривация», «деменция», «денудация» и «дипсомания»?

Было б тебе, конешно, понять, что денудация есть «обнажение», депривация — «отнятие», деменция — «безумие», ну а дипсомания то есть просто «запой», так ведь нет! Ты лежишь ногою водишь, а в черепушке одна мысль топорщится, и та про весёлых роботов мысль, то есть беспредметная она.

Потом, конешно, станешь, наоденешь свою надбедренную повязочку, походишь по комнатке, выглянешь вон из окошка, — там у тебя козёл травку царапает и тебе ничего не скажет, у них нет нашего голоса, пусть хотя бы даже он всё видел и знает, но тебе он сообщить сможет только свой природный вопль. Потом выйдешь в комнатку другую, там жена сидит на стуле спит в тулупе с ружьём — бесстволкою, знать охраняет твой покой. Ты её потыкай, она и проснётся, начнёт всякие слова вспоминать, губой шевелить и целить в тебя из ружья. Так что от неё ты тоже ничего не вспомнишь, а только беготня, пальба, смятение чувств, возможно, даже ранен станешь и истеканием кровей искупишь своё пьяное беспамятство.

А вот послушай, душа моя, как бы славно было, ежели б ты намедни дневничок старательно вёл. То есть как только очнул свой несмелый разум, так сразу бы к тетрадочке заветной и бросился бы, дескать, чего это я там вечор опять нагадил и кто со мной досуг делил?

А там, на страничке покомканной, всё и обписано твоею как бы ручкою неверною. Вот и сядете с женою, когда патрончики закончатся, на стульчик и будете читать дрожа голосом различные ужасные вещи. Что вот сильно были пьяны все, и нет тому исхода, и список присутствующих, заверенный подписями оных, чтобы подтверждение имелось. Чтобы всё это с меткими и нелицеприятными характеристиками, и чтобы антураж и мизансцены, и чтобы все самые весёлые шутки и презабавные несуразности и несоответствия, и чтобы мораль после вывести красною ручкою или же химическим карандашом послюнявленным. А мораль, обычное дело, такого рода: дескать, сколько можно жизнь прожигать, надо смело идти делать Богу — богово, а кесарю — кесарево.

Припомните — и ужаснётесь, сразу начнёте хавирку свою утлую убираться, пьяных людей, пусть даже недоспавших, из прихожей вон, чтобы лишнего не воняли и не стеснялись вида своего бездумно-неряшливого. Бутылочки сдать иди, а на сданные денюжки купи себе ручек разноцветных, тетрадок, ластиков упругих и стирательную машинку, степлер купи до кучи, чего жалеть! То есть обеспечь себе канцелярию, и на похмелку не забудь бутылочку, чтобы мухи из глаза улетели и соплю смыть внутрь.

Вот, бутылочки сдал, одну принёс, так что садись за столик удобный, жену рядом, раздай тетрадок с ручками, бутылочку откупорь ногтем мизинца правой руки, и начинайте фиксировать как объективные проявления бытия, так и свои субъективные охи-бздёхи. Дескать, вот, виноваты, опять нажралися до непотребства, пся крев, а что поделаем? Гнусный быт довлеет, духу некогда и негде распахнуть свои пропахшие нафталином крыла, потому и пьём, чтобы забыть и забыться.

И вот так день за днём, год за годом, тетрадку к тетрадочке набрешете, нацарапаете, наковыряетесь в душе своей, зато под старость какое благо! Вот ты, Пантеон, благообразный, седой, как нуль, то есть прямо как Марк Твен, сидишь, трубочку куришь из окошка, и вдруг: «Эльхантьевна! А почитай-ка вслух с выражениями «Год тысяча девятьсот лохматый, лицей, пьянка»… Она достанет указанный table-book, всплакнёт в ожидании высоких чувств, и вслух, с выражениями…

Нет, истинно, сам нынче же берусь вести дневников, эдак я сам себя раззадорил-то! Эйххх…

Гвардейко-прободейко.



Оглавление
© Гвардей Цытыла



Поделись поучением!